Сотворение


    Десятки тысяч лет назад, когда мир не познал ещё величие Египта, когда ещё такого государства не существовало, людское общество на множество разделено было племён. Отдельно от людского общества по своим законам семья жила, мой праотец, прамамочка моя. Всё, как в первоистоках, как в раю, на их полянке окружало. Два солнца было у красавицы прамамочки моей. Одно то, что светило, всем лучом восхода пробуждая к жизни, второе — её избранник.
    Всегда вставала первою она, в реке купалась, согревалась светом восходящим, свет радости сама всему дарила и ждала. Ждала, когда проснётся он, её любимый. Он просыпался, первый взгляд его она ловила. Когда встречались взгляды их, всё окружающее замирало. Любовь и трепет, негу и восторг пространство с восхищением в себя вбирало.
    В заботах радостных день проходил. Задумчиво смотрел отец всегда, как солнце опускалось пред закатом, потом он пел.
    Она с восторгом затаённым пению внимала. Ещё тогда не понимала промамочка моя, как в песнь вплетённые слова формировали образ новый, необычный. О нём всё чаще ей хотелось слушать, и, словно чувствуя желание прамамочки, отец пел всякий раз, черты всё ярче необычные рисуя. Незримо образ стал меж ними жить.
    Однажды, утром пробудившись, мой праотец не встретил, как обычно, взгляд любви, не удивился он. Спокойно встал и по лесу пошёл. В укромном месте увидел он притихшую прамамочку мою.
    Она одна стояла, прислонившись к кедру. Притихшую, за плечи взял её отец. Она взгляд повлажневший на него не подняла. Он прикоснулся пальцами слегка к слезинке, по щеке из глаз сбегавшей, и нежно ей сказал:
    — Я знаю. Ты думаешь о нём, любимая моя. Ты думаешь о нём, в том не твоя вина. Незрим мной сотворённый образ. Незрим, но более любим тобой, чем я. В том не твоя вина, любимая моя. Я ухожу. Теперь я к людям ухожу. Я смог познать, как образы прекрасные творятся. О том я людям расскажу. Что знаю я, познать другие смогут. И образы прекрасные в сад первозданный приведут людей. Субстанций образов живых нет ничего сильнее во Вселенной. Даже любовь твою ко мне смог образ, сотворённый мною, победить. Теперь я образы великие смогу творить. И будут людям образы служить.
    Дрожали плечи у прамамочки моей, и голос задрожавший прошептал:
    — Зачем? Ты, мой любимый, сотворил любимый мною образ. Он незрим. А зримый ты уходишь от меня. Наше дитя уже шевелится во мне. Что расскажу ему я об отце?
    — Мир будут образы прекрасные прекрасным сотворять. Образ отца взрослеющий наш сын себе представит. Если достойным образа, представленного сыном, я стать смогу, то сын меня узнает. Коль недостойным буду представления его, останусь в стороне, чтоб не мешать стремлению к прекрасному, к мечте.
    Непонятый прамамочкой, он уходил, мой праотец. Шёл к людям. Шёл с открытием великим. Шёл для всех будущих сынов своих и дочерей, в стремленьи мир для всех прекрасным сотворить.
   
  НЕОБЫЧНАЯ СИЛА
    В те времена между собою враждовали племена живущих на земле людей. И в каждом племени стремились побольше воинов взрастить. И среди воинов невзрачными считались те, кто к земледелию, к поэзии стремился. И были в каждом племени жрецы. Они людей пугать стремились. Но цели ясной не имели, испуг других им утешением служил. И тешил каждый самолюбие своё тем, будто большее, чем все, от Бога получил чего-то.
    Из нескольких племён мой праотец поэтов смог собрать, жрецов. Всего их было девятнадцать человек, одиннадцать певцов-поэтов, семь жрецов, мой праотец. В уединённом и пустынном месте собрались они.
    Группа певцов сидела скромно, напыщенно жрецы отдельно восседали. Мой праотец им говорил:
    “Вражду и войны можно прекратить племён. В едином станут государстве жить народы. В нём справедливым будет вождь, и каждая семья от бед войны избавится. Друг другу люди станут помогать. Сообщество людское свою дорогу в первозданный сад найдёт”.
    Но над отцом жрецы вначале посмеялись, говоря ему:
    “Кто же захочет власть свою отдать другому добровольно? Чтобы в единое все племена собрать, сильнейшим кто-то должен стать и победить других, а ты ведь хочешь, чтобы не было войны. Наивна речь твоя. Зачем призвал нас, несмышленый странник?”. И собрались жрецы уйти. Отец остановил словами их такими:
    — Вы — мудрецы, и мудрость ваша нужна, чтобы законы для людского общества создать. Я силу могу дать такую каждому из вас, что ни одно оружие, рукою сотворённое людской, ему противостать не сможет. Когда использовать во благо будете его, всем к цели, к истине, к счастливому восходу оно прийти поможет. Когда владеющий им возжелает в неблагостном намереньи с людьми сразиться, погибнет сам.
    О необычной силе весть жрецов остановила. Старейший жрец и предложил отцу:
    — Коль ты знаком с какой-то силой необычной, нам скажи о ней. И если действенна она, способна государства строить, останешься средь нас в том государстве жить. Совместно будем мы творить законы общества людского.
    — Затем к вам и пришёл, чтоб рассказать о силе необычной, — всем отец ответил, — но перед этим вас прошу назвать правителя из всех известных вам. Правителя, который добр, не алчен, в любви живёт с семьёй своей и о войне не помышляет.
    Ответил старый жрец отцу, что есть один правитель, который всех сражений избегает. Но племя малочисленно его, в нём не стремятся воинов прославить, и потому немногие в нём воинами стать стремятся. А чтоб сражений избежать им, часто стан приходится менять и кочевать, другим места пригодные для жизни оставлять, на неудобицах самим селиться. Егип вождя того зовут.
    — Египтом то государство будет зваться, — сказал отец. — Три песни вам спою. Певцы-поэты, в разных племенах запойте песни эти людям. И вы, жрецы, среди людей Египта поселитесь. Из разных мест к вам будут семьи приходить, их встретьте добрыми законами своими.
    Отец три песни спел собравшимся. В одной он образ справедливого правителя создал, назвав его Египтом. Другой был образ сообщества счастливого людей, живущих вместе. А в третьей — образ любящей семьи, детей счастливых в ней, отцов и матерей, живущих в необычном государстве.
    Обычные, всем ранее знакомые слова в трёх песнях были. Но из них фразы строились такими, что слушающие с затаенными дыханьями внимали им. Ещё мелодия звучала голосом отца. Она звала, манила, увлекала и создавала образы живые.
    Ещё Египетского государства не существовало наяву, ещё не воздвигались его храмы, но знал отец, всё явится следствием того, к чему мысль человека и мечта, в единое сливаясь, призывали. И вдохновенно пел отец, познавший силу необычную, что подарил для каждого великий наш Творец. И пел отец, владевший силой той, что человека отличает от всего, что власть ему даёт над всем, что позволяет человеку назваться сыном Бога и творцом.
    Певцы-поэты, вдохновением пылая, три песни пели в разных племенах. Людей собою образы прекрасные влекли, и люди шли из разных мест в Египта племя.
    Через пять лет всего из небольшого племени Египетское государство возродилось. Все остальные племена, что некогда значимее других считались, попросту распались. И ничего правители воинственные сделать не могли против распада. Их власть слабела, исчезала, их что-то побеждало, но не было войны.
    Привыкшие в материи сражаться они не ведали, как образы над всем сильны, те образы, которые душе людской по нраву, те образы, которые влекут сердца.
    Пред образом, даже одним, но искренним, незамутнённым постулатом меркантильным, бесполезны войска земные, копьём вооружённые или любым иным оружием смертоносным, повержены окажутся войска. Пред образом войска бессильны.
    Египетское крепло государство, разрасталось. Его правителя жрецы назвали фараоном. Жрецы, уединившись в храмах от людской суеты, законы создавали, им следовать правитель фараон обязан был. И каждый житель рядовой их исполнял с желаньем. И каждый жизнь свою равнять по образу стремился.
    И в главном храме, средь жрецов верховных, отец мой жил. И девятнадцать лет жрецы ему внимали. Науку высшую из всех наук стремились познавать, как образы великие творятся. Отец всё искренне стремился рассказать, благим намереньем пылая. Познали всю науку или часть её жрецы — теперь неясно, да и смысла не имеет уточнять.
    Однажды, через девятнадцать лет, верховный жрец собрал к себе приближённых жрецов. Они входили чинно в главный храм, в который доступа даже для фараона не было.
    Верховный жрец на троне восседал, все остальные ниже сели. Улыбчивый отец среди жрецов сидел. В задумчивости весь в себя ушёл, очередную песню создавая, рисуя образ новый в ней, иль может, старый укрепляя.
    Верховный жрец собравшимся сказал:
    — Великую науку мы познали. Всем миром позволяет управлять она, но чтобы власть наша была над всем навечно, из этих стен даже крупицы знания о ней нельзя отдать. Мы свой язык должны создать и изъясняться меж собою будем им, чтоб даже невзначай никто из нас не мог проговориться.
    Трактатов множество в века на разных языках в народ отправим. Пусть все дивятся, думают, что всё мы излагаем. И будем излагать мы множество наук чудесных и открытий разных так, чтобы от главного всё дальше уходили простолюдины и правители. А мудрецы в грядущих пусть веках трактатами мудрёными, науками других дивят. От главного при этом удаляясь сами, и других от главного подальше уведут.
    — Пусть будет так, — с верховным согласились все. Отец один молчал.
    И жрец верховный продолжал:
    — Ещё один вопрос нам нужно разрешить немедля. За девятнадцать лет ученья постигли мы, как образы творятся. Любой из нас теперь способен образ сотворять, который может мир менять, разрушить государство или укрепить, — и всё ж загадка остаётся. Сказать мне может кто-нибудь из вас, всё ж почему, по силе разный у каждого творится образ? И почему по времени мы долго так творим? — жрецы молчали. Никто ответ не знал. Верховный продолжал, слегка возвысив голос, и посох в его руке от напряжения дрожал, когда верховный всем сказал:
    — Меж тем средь нас один способен быстро образы творить, и сила их непревзойдённой остаётся. Всех нас он девятнадцать лет учил, но недосказанное остаётся. Все мы сейчас понять должны, что меж собою не равны. Не важен сан, каким из нас кто обладает. Пусть каждый знает, среди нас один над всеми может властвовать незримо, тайно. Он волен силой образа, что сотворить способен, возвеличить каждого или убить. Один способен государств судьбу решить. Я, жрец верховный, властью, данной мне, способен поменять соотношенье сил. Закрыты двери храма, в котором мы сейчас сидим. Снаружи верная охрана без приказа моего дверь не откроет никому.
    Жрец верховный с трона встал, медленно ступая и посохом стуча по плитам каменным, пошёл к отцу, посередине зала вдруг остановился и, глядя на отца, сказал:
    — Сейчас ты выберешь из двух один свой путь. Вот первый. Сейчас для всех ты тайну силы образов своих раскроешь, расскажешь, как и чем они творятся, и тогда объявлен будешь ты жрецом после меня вторым и станешь первым, когда я уйду. Перед тобой живущие все будут преклоняться. Но если тайну не раскроешь нам свою, перед тобой второй предстанет путь. Ведёт он только в эту дверь.
    Жрец указал на дверь, ведущую из зала храма в башню, в которой не было ни окон, ни вторых дверей наружных. У башни той высокой с гладкими стенами площадка наверху была, с неё раз в год в определённый день перед собравшимся народом пел отец или иной какой-то жрец.
    Верховный, указывая отцу на дверь, что вела в эту башню, ещё добавил:
    — Ты в эту дверь войдешь и никогда не выйдешь из неё. Я дверь замуровать приказ отдам, лишь маленькое в ней окошечко оставить прикажу, через него ты будешь пищи минимум иметь на каждый день. Когда настанет время, и у башни соберутся люди, ты на высокую площадку выйдешь к ним. Ты выйдешь, только петь не будешь, образы творя. Ты выйдешь, чтоб тебя народ увидел и не поселилось беспокойство в нём, и кривотолки не возникли от исчезновенья твоего. Ты можешь только поприветствовать народ словами. Когда посмеешь песню спеть творящую, то даже за одну не будешь пищи получать, воды, три дня. За две — шесть дней ни пищи, ни воды ты не получишь, сам назначишь смерть свою. Теперь решай из двух какой сам выбираешь путь?
    Отец спокойно с места встал своего. В лице его ни страха, ни упрёка не было, лишь грусть слегка морщинкою легла. Он вдоль сидящих в ряд жрецов прошёл, в глаза им каждому взглянул. И в каждой паре глаз познанья жажду видел. Познанье, но и алчность были в каждой паре глаз. Отец к верховному жрецу вплотную подошёл и посмотрел ему в глаза. Суровых, алчностью горящих, седой жрец глаз не отводил, о камни посохом ударил, сурово повторил отцу в лицо, брызжа слюною:
    — Быстрей решай, какой из двух ты выбираешь будущего путь.
    Отец без страха в голосе, упрёка ему спокойно отвечал:
    — По воле, может быть, судьбы я выбираю полтора пути.
    — Как можно выбрать полтора, — жрец закричал, — ты посмеяться смеешь надо мной, над всеми, кто сейчас в великом храме!
    Отец к двери, ведущей в башню, подошёл и, повернувшись, всем ответил:
    — Смеяться, обижая вас, поверьте, я не мыслил. По вашей воле я в башню навсегда уйду. Перед уходом тайну всем открою, как смогу и знаю, мой ответ мне путь второй не принесёт. Вот потому и получается, что выбрал полтора пути.
    — Так говори! Не медли, — голоса вскочивших с мест жрецов под сводами звучали. — Тайна где?
    — Она в яйце, — спокойно прозвучал ответ.
    — В яйце? В каком яйце? О чём ты, поясни? — отца собравшиеся вопрошали, и он собравшимся ответ давал.
    — Яйцо от курицы цыплёнка курицы взрастит. Яйцо от утки возродит утёнка. Яйцо орлицы миру принесёт орла. Кем ощущаете себя, то и от вас родится.
    — Я ощущаю! Я творец! — верховный прокричал вдруг жрец. — Скажи, как всех сильнее образ сотворить?
    — Неправду ты сказал, — отец жрецу ответил, — не веришь сам тому, что говоришь.
    — Тебе откуда может быть известно, сколь силы вера у меня?
    — Творящий никогда просить не станет. Творящий отдавать способен сам. Просящий ты, а это значит, ты в скорлупе неверия...
    Отец ушёл, за ним закрылась дверь, потом замуровали вход, приказу следуя верховного жреца. В отверстие небольшое раз в день передавали пищу для отца. Та пища скудною была, и не всегда ему воды давали вдоволь. А перед днём, когда собраться перед башнею народ был должен, чтобы услышать песни новые и сказы, три дня отцу не подавали пищу, ему давалась лишь вода. Так приказал верховный жрец, приказ первоначальный свой изменив. Так приказал, чтобы ослаб отец и песню новую творящую собравшимся не спел.
    Когда народу множество пред башней собралось, отец к народу на площадку башни вышел. Он весело смотрел на ждущую толпу. Ни слова не сказал он людям про свою судьбу. Просто запел. Песнь голосом ликующим лилась, формировался образ необычный. Народ ему собравшийся внимал. Песнь завершил свою отец и сразу новую начал.
    Пел целый день стоящий наверху певец. Когда день близился к закату, он всем сказал: “С рассветом новым новые услышите вы песни”. И пел собравшимся отец на второй день. Народ не знал, что и воды уже певец, в темнице живущий, от жрецов не получал.
    Слушая рассказ Анастасии о её далёком праотце, мне захотелось услышать и хоть одну из песен, которые он пел, и я спросил:
    — Анастасия, если ты вот так в деталях можешь воспроизводить все сцены из жизни своих прародителей, то ты и песню можешь, значит, спеть? Ту песню, которую людям пел твой прародитель с башни.
    — Все песни эти слышу я сама, но перевод доподлинный их невозможен. Не хватит многих слов. Да и за многими словами смысл сейчас другой. К тому же ритм поэзии, тогда звучащей, трудно сегодняшними фразами создать.
    — Как жаль, хотелось мне услышать песни те.
    — Владимир, ты услышишь их. Они воскреснут.
    — Как воскреснут? Ты ж говоришь, что невозможен перевод.
    — Доподлинно перевести нельзя. Но можно новые создать, такие же по духу и по смыслу. Их барды создают сейчас, используя знакомые для всех слова сегодня. Одну, последнюю, что пел тогда отец, ты уже слышал.
    — Я слышал? Где, когда?
    — Тебе её бард из Егорьевска прислал.
    — Он много присылал...
    — Да, много, среди них одна похожа очень на ту, последнюю...
    — Но как могло произойти такое?
    — Преемственность есть у времён.
    — А что же это за песня, в ней слова какие?
    _    Сейчас поймёшь. Всё по порядку расскажу.
_   
  КОГДА ОТЦЫ
  ПОЙМУТ...
    На третий день с рассветом поднялся на площадку вновь отец. Он улыбался, на толпу людей смотрел. Глазами всё искал в толпе кого-то. Ему бродячие певцы приветственно махали и поднимали инструменты свои вверх, и струны инструментов трепетали под руками вдохновенными певцов. Отец им улыбался и всё внимательнее обводил толпу глазами. Увидеть сына своего хотел отец. Увидеть сына, рождённого любимой девятнадцать лет назад в лесу. Вдруг из толпы к нему донёсся голос звонкий, молодой:
    — Скажи, поэт великий и певец. Ты наверху стоишь над всеми высоко. Я здесь внизу, но почему мне кажется, ты будто близкий мне, как будто мой отец?
    И диалог двоих услышали все люди:
    — Что ж ты, юнец, отца не знаешь своего? — спросил певец с высокой башни.
    — Мне девятнадцать лет, не видел я отца ни разу. Мы с матерью моей одни живём в лесу. Отец ушёл от нас до появленья моего.
    — Скажи мне, юноша, вначале, каким ты видишь мир вокруг?
    — Прекрасен мир рассветным днём и на закате дня. Чудесен и многообразен он. Но портят люди красоту земную, страдания друг другу причиняют.
    С высокой башни голос отвечал:
    — Ушёл отец от вас, быть может, потому, что стыдно стало пред тобой ему за мир, в который он тебя приводит. Ушёл отец твой, чтоб сделать весь мир прекрасным для тебя.
    — И что же, верил мой отец, что он один сумеет мир переиначить?
    — Наступит день, и все отцы поймут, что именно они за мир в ответе, в котором дети их живут. Наступит день, и каждый осознает, что прежде чем дитя любимое в мир привести, необходимо мир счастливым сделать. И ты о мире должен думать, в котором будет твоё чадо жить. Скажи мне, юноша, как скоро твоя избранница должна родить?
    — Нет у меня избранницы в лесу. Там мир прекрасен, множество друзей. Но не знаком я с той, которая захочет пойти за мной в мой мир, а я его оставить не могу.
    — Что ж, пусть пока ещё не видишь ты избранницу прекрасную свою, зато есть время у тебя для будущего вашего ребёнка мир хоть немножко радостнее сделать.
    — К тому стремиться буду, как и мой отец.
    — Ты не юнец уже. В тебе течёт кровь молодца, поэта будущего и певца. О мире расскажи своём прекрасном людям. Давай с тобою вместе мы споём. Вдвоём споём, о будущем, прекрасном мире.
    — Кто сможет петь, когда звучит твой голос, поэт великий и певец?
    — Поверь мне, юноша, и ты так сможешь петь. Я строку первую, вторую — ты. Только смелее подпевай, поэт.
    Отец запел с высокой башни. Над головами у собравшихся людей эхом подхваченный летящий голос, ликуя, выводил строку:
    Я встаю, мне рассвет улыбается...
    А из толпы, внизу стоящей, вдруг чистый, звонкий голос ещё несмело продолжал:
    Я иду, а мне птицы поют...
    И за строкой отца строка звучала сына, а иногда в единое сливались голоса, и песня звонкая о радости звучала:
    Этот день никогда не кончается
    Всё сильней и сильней я люблю.
    Уж осмелевший юноша с отчаянным восторгом песню продолжал:
    Лёгкой походкой по солнца дороге
    Выйду я в рощу Отца,
    Вижу тропу, но не чувствую ноги,
    Счастью не видно конца.
    Помню, что всё это раньше я видел:
    Небо, деревья, цветы.
    Взгляд был другой, весь в тоске и обиде,
    Ну, а теперь везде Ты!
    Всё то же самое, звёзды и птицы,
    Только иначе смотрю:
    Нет больше грусти,
    Не знаю, как злиться,
    Люди, я всех вас люблю!
    Певец на башне пел всё тише, и вскоре голос с башни замолчал. Певец на башне покачнулся, но устоял и улыбнулся людям. И до конца внимал, как голос его сына всё крепчал! Сына-певца, стоявшего внизу.
    Когда оконченною песня та была, отец, стоящий на площадке башни, людям помахал рукой, прощаясь. От глаз людских чтобы укрыться, на пять ступенек лестницы, ведущей вниз, спустился. Слабеющий, сознание теряя, он до предела напрягал свой слух. Потом услышал, ветерок донёс слова, что его сыну, юноше-певцу, красавица шептала пылко молодая: “Позволь мне, юноша, позволь... Я за тобою, я с тобою в мир прекрасный твой войду...”.
    На каменных ступенях башни замурованной терял сознание и умирал с улыбкою отец. С последним вздохом губы прошептали: “Продлится род. В кругу детей счастливых будь счастлива, любимая моя”. Сердцем услышала прамамочка его слова. Потом слова из песни двух моих отцов в тысячелетиях поэты повторяли. Сами собой в поэтах разных стран, времён слова из песни той и фразы нарождались. На разных языках они звучали. Слова простые истину несли, сквозь постулаты прорывались. Вот и сегодня вновь звучат они. Кто расшифрует строки их, но не умом, кто своим сердцем осознает, тот многое из мудрости познает.
    — А в других песнях, что пел отец твой с башни, был какой-то смысл? Зачем он жизнь за песни отдавал?
    — Отец, Владимир, в песнях своих много образов создал. Они потом построили и сохраняли долго государство. Жрецы, потомки первых тех жрецов, с их помощью религий множество создали, захватывали в разных странах власть. Лишь только одного жрецы не знали, когда использовали образы с корыстной целью. Жрецы не знали, как навсегда, навечно образы себе служить заставить. Теряли силу образы у тех, кто их стремился собственной гордыне подчинить. Кто...
    — Постой, постой, Анастасия. Я что-то никак про образы понять не в силах.
    — Прости, Владимир, ты меня за непонятность изъяснений. Сейчас попробую расслаблюсь, соберусь, всё по порядку о науке, из всех наук главнейшей, расскажу. Наукой образности называется она. Все от неё науки древние и современные идут. Её жрецы на части расчленили, чтоб главное навечно утаить, чтоб свою власть над всем земным навечно сохранить, передавая устно знания о ней своим потомкам в подземных храмах. Итак, они стремились тайну сохранять, что их потомкам, сегодняшним жрецам, лишь тысячная часть науки той досталась. Но тогда, когда всё начиналось, у жречества намного лучше получалось.
    — А как всё начиналось? Ты всё сначала говори.
    —    Да! Да, конечно. Что-то снова я заволновалась. Всё по порядку надо говорить. Осознанность науки той с башни звучащих песен начиналась.
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
Найти на сайте: параметры поиска